В пандан к вчерашнему скандалу на Патриарших спешу отметить еще одну примету времени, а именно... но сначала позвольте зачитать отрывок:

Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что профессор непременно должен оказаться в доме N 13 и обязательно в квартире 47.

Ворвавшись в подъезд, Иван Николаевич взлетел на второй этаж, немедленно нашел эту квартиру и позвонил нетерпеливо. Ждать пришлось недолго: открыла Ивану дверь какая-то девочка лет пяти и, ни о чем не справляясь у пришедшего, немедленно ушла куда-то.

В громадной, до крайности запущенной передней, слабо освещенной малюсенькой угольной лампочкой под высоким, черным от грязи потолком, на стене висел велосипед без шин, стоял громадный ларь, обитый железом, а на полке над вешалкой лежала зимняя шапка, и длинные ее уши свешивались вниз. За одной из дверей гулкий мужской голос в радиоаппарате сердито кричал что-то стихами.

Иван Николаевич ничуть не растерялся в незнакомой обстановке и прямо устремился в коридор, рассуждая так: «Он, конечно, спрятался в ванной». В коридоре было темно. Потыкавшись в стены, Иван увидел слабенькую полоску света внизу под дверью, нашарил ручку и несильно рванул ее. Крючок отскочил, и Иван оказался именно в ванной и подумал о том, что ему повезло.

Однако повезло не так уж, как бы нужно было! На Ивана пахнуло влажным, теплом и, при свете углей, тлеющих в колонке, он разглядел большие корыта, висящие на стене, и ванну, всю в черных страшных пятнах от сбитой эмали. Так вот, в этой ванне стояла голая гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках. Она близоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и, очевидно, обознавшись в адском освещении, сказала тихо и весело:

– Кирюшка! Бросьте трепаться! Что вы, с ума сошли?.. Федор Иваныч сейчас вернется. Вон отсюда сейчас же! – и махнула на Ивана мочалкой.

Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно, Иван Николаевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскликнув укоризненно: «Ах, развратница!..» – тут же зачем-то очутился на кухне. В ней никого не оказалось, и на плите в полумраке стояло безмолвно около десятка потухших примусов. Один лунный луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое окно, скупо освещал тот угол, где в пыли и паутине висела забытая икона, из-за киота которой высовывались концы двух венчальных свечей. Под большой иконой висела пришпиленная маленькая – бумажная.

Никому не известно, какая тут мысль овладела Иваном, но только, прежде чем выбежать на черный ход, он присвоил одну из этих свечей, а также и бумажную иконку. Вместе с этими предметами он покинул неизвестную квартиру, что-то бормоча, конфузясь при мысли о том, что он только что пережил в ванной, невольно стараясь угадать, кто бы был этот наглый Кирюшка и не ему ли принадлежит противная шапка с ушами.

В пустынном безотрадном переулке поэт оглянулся, ища беглеца, но того нигде не было. Тогда Иван твердо сказал самому себе:

– Ну конечно, он на Москве-реке! Вперед!

Следовало бы, пожалуй, спросить Ивана Николаевича, почему он полагает, что профессор именно на Москве-реке, а не где-нибудь в другом месте. Да горе в том, что спросить-то было некому. Омерзительный переулок был совершенно пуст.

Через самое короткое время можно было увидеть Ивана Николаевича на гранитных ступенях амфитеатра Москвы-реки.


Вы, конечно, не узнали того омерзительного переулка, о котором вел речь незримый свидетель произошедшего.
Что ж, я уточню: теперь тут Золотая Миля. А квартира 47 сначала была расселена, а затем и вовсе перестроена под евроремонт. Пробивка по базе дает представление о том, кто там теперь живет.

Без имен, убьют.
хехе
Волею случая, внезапно решил пересмотреть (спустя лет сорок как минимум) кино "Корона Российской империи", а также перечитать "Мастер и Маргарита" (тридцать лет спустя). Начал, естественно, с чуть более эпичного, и не успел доперечитать первой главы, как наткнулся на критический комментарий современника, точнее, современницы:

Элина Веленская (она же Яна Котик, страница скрыта, но ясно уже, что мимими):

Начало очень затянуло. И у меня возник вопрос почему книга названа Мастер и Маргорита!? Никаких намёков нет на роман. Мне папа сказал что раньше писателям платили за строчку. Вот они и растягивали

Ну и там другие каменты есть, ничем не хуже, а то и получше. И это только к первой главе.

А штука в том, что ведь и на тебя, юзернейм, найдется свой Пробежий (позвольте представить себя вам: консультант по некоторым вопросам), который почитает твои комментарии, а то и прокомментриует. И таки находится, юзернейм.

хехе
Оруэлл, Кафка, Носов, Пелевин, Сорокин... Все это пережить еще как-то можно.

Но вот переживет ли Россия Лавкрафта?

ЛСДУ3 ЙФЯУ9!!!
Я родилась в Сибири. Мама родила меня и умерла, а папа без ног вернулся с войны и тоже быстро умер. Я осталась сиротой. Мой старший брат работал прокурором в Ленинграде и забрал меня жить к себе.

Теща его была очень деловая, это она меня всему научила — и вязать, и шить, и стирать. и готовить. Я все умею. Не хвастаюсь, но так и есть. А еще она научила меня красиво одеваться. Сейчас я хоть и старуха, а наряжаться все равно люблю. В Ленинграде все-таки 30 лет прожила.

Я очень Ленинград люблю, очень! Поцелуйте его от меня. В белые ночи мы всегда гуляли по Неве. По реке гуляем, песни поем, гармошка с нами. Так весело было! Молодость я хорошо провела.

В институте меня отправили на практику — лес заготавливать. Я была десятницей, лес считала. Тракторист был выпивший, стал толкать бревна, и на меня одно покатилось. Хорошо, что девочки заметили и закричали, иначе меня бы убило, а так только ногу пополам сломало.

Замуж я вышла очень рано, бросила Ленинградский торговый институт. Мы поженились, а муж, оказывается, туберкулезом болел. Я дочку родила, а он и умер сразу. Потом я второй раз вышла замуж. Этот парень был простым рабочим с Севера, со станции Лельма. Брат мой умер уже тогда, и мы с мужем уехали в эти края. Недалеко от Няндомы домик купили. А дочь осталась в Ленинграде с бабушкой.
Фото: Мария Ионова-Грибина для ТД
Коршунова Валентина Ивановна

С мужем мы прожили 30 лет. Он хоть и поддавал, но все по хозяйству делал, помогал. А еще б***овал сильно. На ферме работал, и каких только у него баб не было. А когда выпьет, дрался. Сижу, читаю, а он подскочит и ударит меня по голове. Вся голова пробита. Слава богу, ребят у меня от него не было. Я, когда лес заготовляла, простудила ноги и беременеть перестала.

Вот чужие придут в дом, он всякому поможет, поговорит, выслушает. А своих ненавидел. Но я терпела. Все говорили: «Валя, ну что ты терпишь». А у меня вот такой характер — мне всех жалко. Я же сама сиротой росла, и меня все жалели.

Потом он умер, я осталась одна совсем. Дом печью топится, я пошла за дровами и на крыльце упала. Сломала плечо, ногу и нос. Хорошо, доярки мимо шли и услышали, как я кричу. Потом я лежала в больнице, а потом вот сюда попала.

Моя внучка училась в Петербурге, замуж вышла за американца и уехала с ним в Америку. И дочь уехала с ними. И теперь мы без связи, я не знаю, где они, они не знают, где я. Дочь мою зовут Оля Фадеева, она 1958 года рождения. Я писала письма ей, но ответа нет.

Здесь я живу в комнате с Тамарушкой, она эпилептик. Она со мной очень спокойная, потому что я с ней умею разговаривать правильно. А так я ни с кем не общаюсь больше. У нас все бабки сидят, кто ни пройдет мимо, — они всех осуждают. Я не люблю этого.


Не нужен никакой Достоевский. Достаточно обычного добросовестного журналиста с обычным (не ЕГЭ) средним образованием, который просто без ошибок запишет историю русского человека.

October 2017

S M T W T F S
1234 5 67
8910111213 14
15161718 19 2021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 21st, 2017 08:32 am
Powered by Dreamwidth Studios